Сестра Галина и брат Михаил

У родителей нас, детей, было трое. С сестрой разница в возрасте составляла полтора года, а Михаил был моложе меня на 5 лет. С раннего детства жизнь в деревне предполагала посильное участие каждого из нас в работе по дому и помощи родителям по хозяйству. Всякий год засаживали огород картошкой и овощами; в саду, под яблоней, располагались ульи отцовской пасеки. Держали много скотины: помимо коровы и овец, водили гусей, уток, кур, одно время даже кроликов. Летом требовалось накосить в достатке сена на зиму, заготовить дрова. С конца октября до начала весны и первой травки всякой животине два раза в день следовало задать корм, напоить, почистить в хлеву навоз. Колонка была от дома далековато: воду приходилось возить на тележке во флягах, либо носить ведрами в руках. Сообразно возрасту и навыкам у каждого из детей имелись свои обязанности. Отец с мамой сами работали без устали и нас с малолетства приучали к труду. К примеру, Михаилу нравилось заниматься с пчелами. Подрастая, он, благодаря отцу, основательно поднаторел в этом деле и стал хорошим пчеловодом. Сестру мама воспитала чистюлей, Галинка охаживала нас с братом мокрой тряпкой, когда мы с мальчишеской беспечностью, не разувшись, топали по только что вымытым полам. Как девочка, она любила цветы, с охотой занималась в саду и огороде. Впоследствии она неспроста избрала профессию педагога-ботаника. Мне от вологодского деда-плотника передалось тяготение к дереву, плотничным и столярным работам. Благодаря наследственности и природной одаренности, все мы хорошо учились, несколько выделяясь среди сверстников инициативой. Мама рано привила нам охоту к чтению. Ее стараниями наша домашняя библиотека постоянно пополнялась. Всякая новая книга была у нас, детей, нарасхват. В общении с Михаилом я, на правах старшего брата, делился новыми идеями и рассуждениями о прочитанном. Он имел натуру впечатлительную, ранимую, что проявлялось в максимализме подходов и чрезмерном эмоциональном отклике. От отца брат перенял дар рассказчика, слушать его было одно удовольствие.

Начиная с 1966 года, когда Михаилу исполнилось 14 лет, я отчасти открывался ему в своих радикальных политических убеждениях. С моей подачи он прочел «Письмо Ф. Раскольникова к Сталину», «Обращение к вождям» Солженицына, статью Черниченко «Русская пшеница», «Бюрократия ХХ века» Юрия Корякина и отдельные работы Ленина. Михаил с юношеской доверительностью воспринимал наши крамольные идеи, и скоро мы стали почти единомышленниками. Из конспиративных соображений я не сообщал ему о создаваемой подпольной организации, но кое-что все-таки проскакивало в моих революционных речениях.

Известие о моем аресте потрясло и душевно сломило брата. Он болезненно переживал обреченность наших радикальных замыслов, мое заточение, горькие последствия, затронувшие семью. На какое-то время он утратил всякий интерес к жизни, родители впоследствии рассказывали мне, как они тайком присматривали за ним, опасаясь, как бы он чего с собой не сделал. В годы моей «отсидки» брат раза два приезжал на общее свидание, изредка писал, пересылал стихи поэтов "серебряного века".

К Гале я всегда относился сердечно, встречая с ее стороны понимающее участие. Характером она вышла в маму. Переживательная, часто до трепета, до бессонницы, рачительно домовитая, с неизменной готовностью жертвовать собой ради детей, мужа, родителей. Работая в рязанской прокуратуре, частенько заходил к ней пообщаться и перекусить. Она жила в общежитии пединститута на Полонского, одной из самых живописных и любимых мною улочек Рязани. Сестре нравилось угощать меня, по доброте своей она никогда не отказывала в просьбе отчинить в долг немного денежек. Заполучив искомую десятку, я благодушно заверял, что как только стану генеральным прокурором,  сразу все верну.

Сестра ничего не знала о моей «антисоветской деятельности». Памятуя о свойственных ей душевной трепетности и мнительности, я тем самым старался уберечь ее от ненужных волнений. Однако они ее, бедняжку, не миновали. Гале пришлось немало пережить не только за своего безрассудного братца, но и за себя. Первое огорчение пришло после моего конспиративного «прокола» с антисоветской работой, которая попала в КГБ. Вскоре за тем отца вызывали в органы для объяснения.

Мама и сестра места себе не находили в тревоге за меня. Скоро о случившемся узнали Рита и ее домашние. Помню, в конце марта 68-го, сразу после того, как меня выставили с юрфака МГУ, Галя по просьбе родителей приехала в Москву. Каким-то образом мы оказались с ней на станции метро Фрунзенская. Стоя у колонны красновато-коричневого мрамора, Галя плакала во все время нашего тяжелого разговора. Держа меня за руку, всхлипывая, повторяла: «Олег, с тобой что-то должно случиться... Мы все боимся за тебя. Ты слышишь? Боимся!»

В скором времени обстоятельства сложились так, что сестра невольно оказалась вовлеченной в рискованную политическую игру, затеянную нами, безрассудными «борцами за правду». Дело в том, что в 1968 году началась печально известная «пражская весна». Демократизация в Чехословакии, как мы полагали, подтвердила наши политические прогнозы о скором кризисе партийно-бюрократической системы в СССР и странах социалистического лагеря. Из Петрозаводска, где созданием антисоветского подполья занимался Саша Учитель, должен был отправиться на учебную стажировку в Прагу близкий ему по взглядам человек. В Рязани решено было передать с ним фотопленку с программными работами нашего движения. Мы были уверены, что они придутся как нельзя кстати чешским реформаторам. Кассеты с фотопленками вмонтировали в три куска мыла, и встал вопрос: кого использовать в качестве курьера? Возникло затруднение, так как стояло лето: пора каникул и отпусков. Тогда-то я предложил в качестве кандидатуры свою сестру. Не посвящая ее в курс дела, придумали версию. По моей настойчивой просьбе Галина отправилась поездом в Петрозаводск и все доставила по назначению. Возможно, уже тогда сестра о чем-то догадывалась, но с появлением новых обстоятельств она, конечно, многое поняла и перепугалась за нас обоих. Из близких родственников Галя более, чем кто-либо оказалась замешанной в нашем деле. Ей пришлось пройти через допросы и давать показания на суде в Рязани, Саратове и Петрозаводске. Первое, что ей реально угрожало – это исключение из института. Месяца через три после моего ареста сестре пришлось держать ответ на заседании ученого совета и партактива. Секретарь парткома института задал вопрос, что называется «не в бровь, а в глаз»: «Ответьте перед всеми и начистоту, как вы относитесь к вашему брату-антисоветчику, совершившему особо тяжкое государственное преступление?» Представляю, сколько глаз было устремлено в том момент на худенькую, бледную от волнения студентку… «Вы спрашиваете, как я теперь к нему отношусь? По-прежнему, по-братски…» Парторг видимо не ожидал такого по-человечески достойного ответа и принялся осыпать ее укоризнами и угрозами исключения. Среди присутствующих нашлась понимающая благородная душа: «Простите, Владислав Павлович, а как по-вашему она должна к нему относиться? Ведь он ей родной брат».

Выйдя замуж, Галя во все время беременности и после рождения доченьки Дины жила у родителей в Лесной Поляне. Там месяцами гостевала и Алена. Я был несказанно благодарен любимой моей сестрице за письма, в которых она с милыми подробностями сообщала о девчоночьих проказах и забавных суждениях ненаглядной доченьки.

Господь не обделил Галю милостями. Вместе с мужем Николаем, генерал-майором запаса, они воспитали двух дочерей и ныне живут радостями и  тревогами за детей и внуков.  (Из книги «Горюша моя ясная» )

Сестра и брат
С сестрой
Одесский опрерный театр С Репиными
сестра Галина
брат Михаил
Галина с дочкой Диной