Мама моя родилась на Вологодчине в д. Колесово Чарозерского района, близ Кирилло-Белозерского монастыря. Закончив сельхозтехникум, как молодой агрономом была направлена в наши края, где судьба свела ее с моим отцом, Михаилом Павловичем Сениным. Светловолосая северянка Саша Павлухова родила ему троих детей, из которых я был старшим. 

      Помню ее домовитой, чистоплотной, неутомимой труженицей: вставала спозаранку, а ложилась всегда последней. За день ни разу не отдыхала, несмотря на уговоры и попреки отца. Мама отличалась редкой памятью, которую, как и неутомимое трудолюбие, я у нее наследовал. Свою любовь к книгам она передала и нам, детям. Благодаря ей я с детства сделался страстным книгочеем. По деревенским меркам мы имели достаточно большую библиотеку. В те годы чуть ли не каждый вечер мы с ней слушали по радио передачи «Театр у микрофона». Учеба всем нам давалась легко. Когда мы с сестрой одновременно поступили в институт, она – в педагогический, я – в юридический, для родителей это был праздник.

         Мой арест стал для них страшным потрясением, поломавшим уклад их жизни. Отца, как члена партии, отстранили от должности директора совхоза. До пенсии им оставалось по 15 с лишним лет. Денежки, отложенные на сберкнижку, почти до копейки ушли на поездки в Саратов, адвоката, на тюремные передачи и многое другое. Мама признавалась, что в ту пору им постоянно приходилось занимать у соседей. На руководящих постах отец уже не мог работать. Надо было на что-то жить и зарабатывать пенсию. Они с мамой устроились в МТМ (Машинно-тракторную мастерскую), он – сторожем, а она уборщицей. После «отсидки» отец рассказывал мне: «Знаешь, сынок, тебе там явно не сладко было, но и мы с матерью здесь натерпелись. Когда в конце августа я начал сторожить, в первые ночи приходилось кемарить на ворохе соломы. Хотя я и полушубок с собой прихватывал, а все равно зябко, особенно под утро. Проснешься, а рядом, в десяти шагах, остов грузовой машины, в которой месяц назад сгорел дядя Ваня Спиряев, наш сосед. Жутковато делалось, и такая обида за себя возьмет, что слезы накипают…»

           В январе 1970 года в Саратове должен был начаться суд. Я надеялся, что на протяжении процесса каждый день буду видеть моих несчастных стариков. Но судья-изувер запретил родителям присутствовать в зале заседаний, пока они не будут допрошены в качестве свидетелей. А допросил он их, как, впрочем, и Риту с сестрой Галей, в самый последний день. Все десять дней пока длилось судебное разбирательство, они, бедные, томились в коридорах облсуда, не имея возможности видеть меня.

       Каждое утро нас доставляли «воронком» во двор Саратовского облсуда. На воротах неизменно дежурил приставленный милиционер. Когда открывались двери «автозака», мы поочередно спрыгивали на землю. Справа и слева каждого из нас сопровождали конвоиры. Раздавалась команда: «Руки за спину! Не оглядываться! Вперед пошел!» Обвиняемых заводили в специальную камеру, находившуюся под залом заседания. Оттуда мы поднимались по лестнице прямо к скамье подсудимых. Там нас рассаживали на расстоянии полутора метров друг от друга, переговариваться между собой строго запрещалось.

В одно такое утро я спрыгнул из «воронка» и, не дожидаясь команды, привычно заложил руки назад. Но у конвоиров произошло некоторое замешательство. Какие-то мгновения я продолжал стоять, думая о своем. Неожиданно показалось, что мамин голос окликает меня: «Алька, сынок!» Только она с самого детства звала меня так. Повернул голову, и на удивление в трех метрах от себя увидел ее, мою бедную маму… Она стояла одна в вязаной душегрейке, с непокрытой головой, и, сжав пальцы рук на груди, не отрываясь, смотрела на меня. Ее похудевшее лицо, испуг и сострадание в любящих глазах мне не забыть вовек!.. Не успев сказать ни единого слова, я повиновался команде: «Вперед, пошел!» Всего несколько мгновений я мог видеть ее, мамочку мою милую…

      Девятнадцать лет, как ее не стало… Но в душе, как некий иконный образок, храним ее страдальчески-горестный вид. По сей день он вызывает во мне слезное содрогание от чувства вины и жалости к ней.

 

 

                                                  Маме моей посвящается…

 

                                                                 …Не видел того глаз, не слышало ухо,

                                                                  и не приходило то на сердце человеку,

                                                                  что приготовил Бог любящим Его

                                                                  Первое послание св. Ап. Павла                                                                                                                 к Коринфянам, глава 2, стих 9

 

Не печалься, милый человече,

О напастях, горестях, о доле.

Голубое небо боли лечит,

Травы прорастают Божьей волей.

 

Видит глаз свечение созвездий,

Слышит ухо плеск ночного моря,

Но никто не ведает на свете,

Что Господь для верных приготовил.

 

Там Христа не поведут к ответу,

На пророков рук там не наложат.

Словно вечер ласкового лета,

Тих приют божественных подножий.

 

И только псалмов млечное струенье,

Только даль немеркнущего света,

Да хвалы познавших воскресенье,

Да любовь Создателя Завета!

                                                   О.М. Сенин

 

 

Письма от мамы в зону

 

***

Из письма от 21 июня 1973 г.

 

Здравствуй, дорогой сыночка!

Ну вот мы, как говорят, опять «в своей Расее». Так не хотелось уезжать, оставлять тебя одного за колючей проволокой. Если бы то было можно – ухватила бы тебя, как маленького ребенка, и вернула домой.

Олег, напишу об обратной дороге:

Отъехали с Озерного примерно в 9.40. Никак не могла успокоиться, все тебя представляла, остриженного, похудевшего. Алена спрашивает: «Бабушка, почему ты все плачешь и плачешь?» Я ей отвечаю: «Головка заболела, и потому слезки текут». «Нет, бабушка, тебе папочку моего жаль». Перед Явасом и она стала потихоньку всхлипывать: видно и ей передалась моя тоска.

На станции сели на поезд до Зубова, а оттуда добирались на попутках. В Шацке были в 18.00. На свой автобус опоздали, ждали до девяти вечера Моршанский и в десять вечера, слава Богу, добрались до дома. Аленочка, девочка наша, так намучилась, что заснула, раздеваясь,. Отец обрадовался нам с внучкой. Признался, что на него тоже напала тоска, места себе не находил.

Дописываю письмо уже утром. Хочу, сынок, тебя порадовать. Малышка твоя, каждое утро как умоется, идет вытираться к зеркалу, смотрится в него и говорит: «Правда, бабушка, что я похожа на своего милого папочку?» Все ждет, поджидает тебя домой, «в отпуск» …

 

Из письма от 15 сентября 1973 г.

 

Олег, сынок, здравствуй!

Сегодня пишем тебе втроем – Алена с дедом сидят напротив, пьют чай с сотовым медом. У нас все по-прежнему, здоровье так себе.  Готовимся к зиме. Сейчас вижу – за окном пошел снежок, в эту осень первый. Как не хочется холодов, Алена, будто в утешение, только что разводила «философию», что зима ей больше нравится. Спрашиваю: «Отчего же?» «Оттого, бабушка, что в саду бело, на дубах красивый иней». И послушай, сынок, о чем она еще фантазировала: «Зимой, может быть, папочку отпустят в отпуск, и мы с ним будем кататься с горки на лыжах».

Скоро гостей будет полон дом: через неделю приедет мама Рита, обещался Коля Репин, а там и Михаил – студент из Тамбова. Только вот, когда я тебя буду встречать, сыночек мой?.. Все мы надеемся на возможное помилование. Ну а уж если Господь не пожалеет нас, остается терпеть и ждать. Главное, не ослабеть здоровьем, чтобы дожить до счастливого дня.

 

 

***

В лагерной жизни, помимо всех тягот заключения, самым страшным, безнадежно непреодолимым было чувство неотвратимости определенного приговором срока наказания. Сейчас невозможно выразить ту душевную жуть, которая подступала всякий раз после сигнала подъема. В осенние сутемки или летнюю рассветную явь обреченно и тягостно душила мысль: «И так будет еще три тысячи утр...»

Когда мордовское зарешеченное инобытие осталось позади, душу стали тяготить навязчивые сны. В их неотразимой подлинности снова и снова я должен был начинать свой девятилетний срок с сознанием роковой его неотвратимости. Однажды в изматывающей одноликости снов о зоне, вдруг пришло совершенно чуждое мне по жизни, но прожигающее душу видение… Проснувшись, я тут же без помарки написал строки, отчасти выразившие полубредовую картину. В ней, как ангелы на иконе, запечатлены две женщины, Мама и Рита, как никто ощутившие на себе тяготы моего срока.

 

 

Опять во сне мерещится облава,

Опять мне жутко, я вжимаюсь в стену,

Мне ходу нет ни прямо, ни направо, -

Рывком на левой я вскрываю вену...

 

Стена шатнулась, спину отпуская,

В глазах крестами огненными метит,

Я в темный погреб тихо оползаю,

И Мама милая фонариком мне светит.

 

Закрыто дело – я за все ответил!

А то, что будет, пусть придет с повинной

К той Женщине, чей льноволосый пепел

Усыпал путь мне в райскую долину.

                                                             Олег Сенин