Продолжая цикл "Заточение", привожу на ум, что до полувековой даты моего ареста остается четыре дня... Предлагаемый фрагмент поименован "Мои молитвы". Из прочитанных стихов и отрывка из "Горюши..." вы сможете понять и ощутить, что значили для меня слова, обращенные к Господу Богу, там, в зоне строгого режима Мордовского Дубравлага.

 

Молитвы.
Александр Викторович Иванов, ученый-историк из питерской националистической организации «Вайсхайсон», подарил мне по случаю молитвослов, с тускло-серебристым крестом на затертой синеватой обложке. До сих пор храню его, как реликвию. В зоне мне приходилось относиться к нему с неменьшим бережением, опасаясь очередного внутрибарачного обыска (шмона). Не рискуя лишиться святыни, я переписывал в отдельный блокнотик одну из молитв, а затем за 2-3 дня заучивал ее. Благодаря дедушке, Павлу Федоровичу Сенину, мне с младых ногтей были известны некоторые из них. Одни из молитв со временем призабылись, но при обращении к ним с легкостью оживали в памяти. 
Лишившись в одночасье всего, я стал относиться к утраченному с проникновенным, отчасти религиозным чувством. Оно зримо проступает в моих письмах из зоны: чем ниже склонялось небо к моему горю, тем сильнее становилась слезная благодарность Богу. Рита, Алена, родители…душа моя в те годы изболелась за них. Сломленному, бессильному что-либо изменить, мне вдруг открылось, что он, Господь, любит их, как и я, сострадает и старается помочь. Вскоре после ареста, получив карточку с мордашкой Аленки, я украдкой целовал ее и шептал: «Доченька, цветочек мой майский… Как хочу поднять на руки пушинку мою, зацеловать, дурачиться с тобой, быть рядом…» С тем же чувством родственной растроганности я обращался и к Нему, зная, что Господь слышит и ответствует мне. В разлуке любовь к Рите питала меня изголодавшегося, крепила обессилевшего. Чем ярче становилась звезда моего очарования, тем сильнее мучила совесть за прошлые обиды и обманы. 
В условиях зоны молитва требовала уединения. Одно дело, когда ты предстоишь пред Богом в храме, среди себе подобных. Но не просто было найти место и время среди людской стесненности. Не всякий мог на виду у многих глаз творить проникновенную молитву, осеняя себя крестным знаменем и делая поклоны. Ради святого дела верующие приспосабливались, как могли. В дальнем углу рабочей зоны у меня была своя тропка вдоль «запретки». В половине 3-го, сделав две нормы, последующие два часа до развода я имел благословенную возможность читать и молиться. На тропке, прежде чем достать блокнотик с переписанными молитвами, крошил куски хлеба, принесенные с обеда, разбрасывая их на снегу для воробьев и галок. Было в этом занятии нечто умиротворяющее, иноческое. Молитву заучивал предложениями. Запомнив одно, переходил ко второму, но повторял уже оба сразу. И так до завершения. При каждом повторе душу озаряли отблески внезапно открывавшихся смыслов. 
«…просвети ум мой светом разума святаго Евангелия Твоего, душу любовию Креста Твоего, сердце чистотою словесе Твоего, тело мое Твоею страстию безстрастною, мысль мою Твоим смирением сохрани…»
Творя молитву, изредка останавливался, чтобы положить влюбленный взгляд на зеленоснежный окоем цепенеющего леса. Сосны, снег, небо вчера и сегодня оставались неизменно те же, но всякий день глаз не уставал любоваться ими. Молитва, сопутствуя созерцанию, грела изнутри, делая все вокруг невыразимо близким, моим, Божьим. 
Свое местечко имелось и для вечерней молитвы, как раз на углу барака, рядом с моим окном. Перед отбоем зэки, готовясь ко сну, расходились с улицы. Это краткое времечко было мне очень дорого. Стоя на углу, лицом к лесу, тихо радуясь уединению, я обращался к Нему как заученными, так и своими, из сердца идущими словами. Зная, что кроме постового в эти минуты меня никто не видит, я не таил набегавших слез. В те минуты, поминая поименно всех своих, будто обнимал дорогих мне родителей, сестрицу Галину с братом Михаилом; благословляя, нежно целовал на сон грядущий Риту и Алену. Каким бы ни было небо над головой – звездным или пасмурным, полным вечернего мрака или меркнущего света, – я знал, что молитвы мои доходят до Господа. Верилось: Он своей хранительной любовью пребудет со мной и с ними в предстоящей ночи. При этом душу осеняло чувство, похожее на то, когда перед сном, склоняясь над кроваткой Алены, я поправлял одеялко и, едва касаясь, целовал теплые пальчики на ее ручонке… 
Пресвятая Богородица и все святые, молите Бога за нас.