СНОВА ОСЕНЬ!...

 

     Моя помощница-выдумщица Ангелина подбила меня разместить на нашем сайте что-нибудь грустно-лирическое о наступившей осени. Её недолговечная облетающая краса - по Пушкину - всякий раз предстает "очей очарованьем", легкой грустью и щемящими сердце воспоминаниями. Потому, уступая Ангелине, хочу предложить вам сообразную времени года композицию из своих стихов и фрагментов из писем к моей возлюбленной из Дубравлага.

 

***

Так трудно начался пресветлый октябрь,
Тебя подаривший варяжскому сыну.
Княжна милоликая, ты не повинна,
Что озими нежные в поле прозябли
И жизнь раскололась на две половины.

Княжна, утешенье мое и надежда,
Взметни свою белую руку к поводьям.
Зловещи над Клязьмой заката разводы,
В крови и порубах на милом одежды,
И ладо твое печенеги уводят.

Гривастых коней неудержная стая
Любовь и отвагу над степью проносят,
От топота ломятся в заросли лоси.
Слезами и росами пыль прибивая,
Торопит погоню союзница-осень.

 

 

 

Письмо из зоны, конец августа 1970 года.

 

         Август, Рит, ясноутрый, небесно-чистый. В бочке с водой, рядом с умывальником, плавают первые опавшие листья. Всюду кроткое предпечалье, тонкая музыкальность золотых сентябрей, в небе – краски воздушного хрусталя. Вечера сделались звездными и свежими. Август – любимый нами месяц!… На него выпадало время каникул, когда неделями мы  были неразлучно вместе. Оттуда и наша песня:

 

«Скоро осень, за окнами август,

От дождей потемнели листы…

И я знаю, что я тебе нравлюсь,

Как когда-то мне нравилась ты…»       

 

***
Где ты, моя большеглазая,
С солнцем в витых косах?..
В самом начале знал бы я,
Что счастье останется в снах.

Помнишь, июльский закат,
Теплые доски причала?..
Чудо, сливавшее нас,
Мучило и ласкало.

Было-то сколько, б-ы-л-о!
Лето цвело, любило,
Но журавлиной тоской
Осень кралась за рекой.

Звезды скрыл сизый мрак.
Стужа цветы увяла.
Замков разрушенных прах
Выстелил доски причала.

 

Письмо из зоны, 1970 год

Третий день стоит пасмурная, тихая погода, и лишь изредка, перед вечером, выпадает мелкий, сыпкий дождичек. После него еще острее пахнет опавшими листьями тополей и мокрой травой, подвядшей и жесткой. Осень, как и всякое время года, начинается с запахов. Все наполняя, они привносят предчувствие погодных перемен. Конец августа, и по мановению свыше  в воздухе проступают полузабытые за год запахи, предвещающие осень. Как у Пушкина, они указывают на явление листопадной поры и возвышенных дум. Похоже на один из дней маклаковской осени, когда, надев ватники и сапоги, мы отправились за терном в поредевший, вымокший лесок. С его опушки, за лощиной, заросшей дубняком, и дальше, за жнивьем, виднелась колокольня старой церквушки. Было во всем что-то от русской старины. Казалось, стоит перейти на ту сторону лощины и увидишь остатки засечного рва, за которым когда-то предки наши стояли насмерть против крымских татар… Помнится, я импровизировал что-то в этом духе и читал Есенина:

 

«Опять я легкой грустью болен

От овсяного ветерка,

И на известку колоколен

Невольно крестится рука.

О, Русь, малиновое поле!

И синь, упавшая в реку

Люблю до радости, до боли

Твою озерную тоску…»

 

На голову ты повязала мамин платок. Глаза от этого сделались еще больше, и вся ты смотрелась по-деревенски милой. Переходя от куста к кусту в густом и колком терновнике, мы обирали с мокрых веток синевато-сизые ягоды. Ссыпая их в корзину, неспешно, умиротворенно говорили о будущем. Обратно возвращались через лес, засыпанный влажной листвой, и ты все пыталась найти грибы. Грибов как не бывало, зато наткнулись на куст шиповника с остатками алых, сладких ягод.

Боже, каким чудным видится мне все это теперь, а ведь вроде бы в те недели, проведенные в Маклаково, мы иногда хандрили, на что-то недовольствовали, скучали по Рязани. Вот уж воистину, прав был Пушкин: «Всё мгновенно, всё пройдет; что пройдет, то будет мило». Время то для меня навсегда незабвенно. И наш облетающий сад, моя раскладушка в сенях, где пахло яблоками и тулупом, Аленкины ползунки, развешанные в палисаднике… И неизменно ты: в своем голубом халатике, вечно кое-как причесанная, занятая, но такая близкая, моя.

Когда приедешь ко мне в ссылку, мы будем уходить в тайгу, по-осеннему многоцветную. Ожившая и помолодевшая от моих поцелуев, ты снова повяжешь платок «матрешкой», и мы отправимся блуждать по сентябрьскому лесу.

 

***

По рукам и ногам - кандалы неподъемные,
Стены силятся вспомнить закатные блики.
Твои губы в улыбке, до любви неуемные,
Сиротеющей ночью заходятся в крике.

А снаружи, к стенам, распокрытая осень,
Обласкавши подножья родных мне осин,
Паутину земли святорусской приносит
И заплаканных глаз твоих кроткую синь.

Тихих улочек наших расписные покои
До зазимков роднит листопадная гладь.
Но все золото их той улыбки не стоит,
Что в венчальный октябрь мое сердце зажгла.

Встань зажженной свечой над темничною мглой
Замоли, отведи, все небесные кары…
Все прошито разлуки железной иглой,
И мне целую вечность стонать и пластаться на нарах.

 

Письмо из зоны, 1970 год.

В начале октября 1969 года меня доставили этапом из рязанской следственной тюрьмы в саратовскую. Конвой, высадив заключенных из «столыпина», приказал нам, сбитым в тесную кучу, усесться на тощие котомки. На запасных путях, под дулами автоматов, я, попривыкший за два месяца к жестокому оскалу арестантской жизни, не скрывая радовался солнечной осенней теплыни. После тесноты камеры удивлял простор и успокаивающая голубизна ненаглядного моего неба…

Осень в том году стояла ясная, сухая. На отлогих скатах, возвышавшихся над городом, неровными клиньями пестрели перелески. Помнится, я часами не отходил от зарешеченного окошка и, оставляя за спиной тоскливое удушье камеры, неотрывно ласкал взглядом ненаглядную красоту редкостно теплой осени. Из форточки, как от куста хризантем, тянуло головокружительными запахами октября, прошлого счастья.

 

 

***
Ты прошепчи, - ты крикни, - я приду
И поддержу огонь, что на исходе.
Ты видишь: осень клином ввысь уходит,
И жить начертано нам на роду.
Изнемогают чуткие ладони
От прежней нежности прикосновений,
Волос и глаз твоих чудотворенье
Меня влекут к тишайшей речке Проне…
Но безвозвратны даты упоений,
И ветер по свету листву сырую гонит.

 

 

Письмо из зоны, октябрь 1970.

Ну, что сказать тебе, дивная моя? Разве то, что с четвертого этажа через решетку окна я вижу, как на дворе чудит рыжая шалунья осень, а с аэродрома на горе знакомо и зазывно ревут самолеты. Хочется без оглядки, забыв все, улететь к тебе в то удивительное, щемящее инобытие, где в светло-серой громадине университета на одиннадцатом этаже, в уютном полумраке маленькой комнаты, меня ждет яснолобая студентка-второкурсница. Вспомни, как мы без устали плутали по незнакомым московским улочкам, покусывали в сквериках дольки желейного мармелада и украдкой целовались в пустых кленовых аллеях МГУ.

 

Мне думать о тебе -

Листать времен анналы!

Пьянея от твоих овалов,

Мне хорошо здесь думать о тебе.

 

Припомнится далекая Москва,

Знакомость  торопливой электрички,

И стройной девочки моей обличье,

И нежностью рожденные слова.

 

И в завершение, ради того, чтобы всякий из нас в конец не осуетился, не утратил остатки детской впечатлительности перед красотой небесного и земного, привожу  свое стихотворение

 

"Осенняя земля"

Последние листы, познавши одиночество
На утонченной наготе ветвей,
Взирают грустно на упадок зодчества, -
Удел безрадостный всех поздних октябрей.

Земля соцветий, уступив из робости
Канунам и итогам плодородия,
Имеет вид торжественной суровости,
Столь неразлучный с моей скорбной родиной.

И только небо, вечно осиянное,
В своем порыве всех дарить надеждой,
Пророчит ей обновы сребротканные
И белизну, невиданную прежде.