Возвращение блудного сына

 

     Суть притчи проста, но глубоко назидательна. Она выражает горький опыт отпадения от Бога отдельного человека и человечества в целом. Из нее же мы узнаем о неизбежности  покаянии и возвращении в отчий дом.

          Вслушаемся в строки притчи: «Еще сказал: у некоторого человека было два сына; И сказал младший из них отцу: отче! дай мне следующую мне часть имения. И отец разделил им имение. По прошествии немногих дней, младший сын, собрав все, пошел в дальнюю сторону и там расточил имение свое, живя распутно. Когда же он прожил все, настал великий голод в той стране, и он начал нуждаться; И пошел, пристал к одному из жителей страны той, а тот послал его на поля свои пасти свиней;  И он рад был наполнить чрево свое рожками, которые ели свиньи, но никто не давал ему. Пришед же в себя, сказал: сколько наемников у отца моего избыточествуют хлебом, а я умираю от голода! Встану, пойду к отцу моему и скажу ему: отче! я согрешил против неба и пред тобою, И уже недостоин называться сыном твоим; прими меня в число на­емников твоих. Встал и пошел к отцу своему. И когда он был еще далеко, увидел его отец его и сжалился; и, побежав, пал ему на шею и целовал его. Сын же сказал ему: отче! я согрешил ему: отче! я согрешил против неба и пред тобою, и уже недостоин называться сыном твоим. А отец сказал рабам своим: принесите лучшую одежду и оденьте его, и дайте перстень на руку его и обувь на ноги; И приведите откормленного теленка и заколите: станем есть и веселиться, Ибо этот сын мой был мертв и ожил, пропадал и нашелся. И начали веселиться» (Лк.15:11-24).

       Бросается в глаза вызывающий поступок сына и отношение к случившемуся отца, терпеливое и сострадательное. Казалось бы, чего не доставало ему и что побудило, оставив за спиной уют и довольство, искать счастья на чужбине? Побудительная причина греха состоит в обманчивом убеждении, что счастье вовсе не в Боге, а где-то там, на стороне, далече. Давнее и роковое заблуждение!..

   В райских кущах Сатана искушал первых людей лживой, но заманчивой возможностью сделаться подобными Богу. И тогда они сами станут решать, что для них хорошо или плохо. С тех пор это дерзкое настояние заявляет о себе в каждом из живущих. Как следствие – вызов всему и вся, нравственное разложение и утрата подлинной  свободы.

      В момент объяснения с отцом, самонадеянный юноша не мог предвидеть ожидающих его горестей и лишений. Не сомневаясь в своей правоте, он настаивает на положенной ему части наследства. При этом ему невдомек, что оно было нажито трудом и потом отца. До разрыва сыну ни в чем не было отказа: в доме царил великодушный принцип «все мое – твое». Если бы он мог увидеть себя со стороны во время объяснений с отцом, то устыдился бы своей неблагодарности и бестактности. Грезя о желанной свободе и разливанном море удовольствий, он знать не хотел, что в эту минуту творится на душе у отца.

   Но таков парадокс, горький, как уксус: одержимые личными интересами, мы становимся глухи к доводам и переживаниям наших близких.

     Насладившись вседозволенностью и беспечным расточительством, мы неизбежно попадаем в «кутузку» стесненных обстоятельств.

       Блудный сын не сомневался, что вдали от родительского дома заживет припеваючи. Ему казалось, что без оглядки на отца, он сможет как надо распорядиться своим кошельком. Однако упрямое своеволие неизбежно сталкивает нас лоб в лоб с непреложными законами бытия, которые установлены вовсе не нами, а самим Господом Богом. Всякие попытки срывать звезды с неба напоминают сизифов труд, никчемный и безрезультатный. Пренебрегая призванием стать «образом и подобием Божиим», незаметно для себя мы опускаемся до низов скотоподобия.

     Так произошло и с блудным сыном. С пустым карманом, застигнутый голодом, он рад был напитаться рожками, которыми кормили свиней. Но его бесчувственный хозяин не позволял ему досыта наесться из свиного корыта. Блудному сыну пришлось пережить меру унижения всеми оставленного и вечно голодного человека. Тем более что по понятиям иудеев пасти свиней и находиться рядом с ними считалось пределом нечестия. Вчера еще баловень жизни, он болезненно переживал свое бессилие и неспособность что-либо переменить. Вид окружавшего убожества, бесчеловечность хозяина заставили вспомнить об отчем доме, атмосфере любви и понимания. Прежняя жизнь виделась утраченным раем, а забота отца уже не казалась докучливой опекой. Он готов был со смирением служить в родительском доме последним из наемников, только бы пришел конец постылому прозябанию на чужбине.

       Сквозь слезы воспоминаний, прожегшие душу стыдом, он на мгновение увидел себя в лучах былой отцовской любви. Как сказано в притче, блудный сын, наконец-то, одумался и «пришел в себя»: теперь он точно знал, где и как ему следует прожить отведенное Богом время. Но возвращение возможно, если мы переступаем порог покаяния. Побитый жизнью, он отправился обратно, теша себя слабой надеждой на милость отца. А тот все это время продолжал ждать. Он первым завидел сына и, обрадованный, бросился ему навстречу. А тот, пав перед отцом на колени, взмолился словами, что повторял про себя по дороге к дому: «Отче! я согрешил против неба и пред тобой, и уже недостоин называться сыном твоим, прими меня в число наемников твоих» (Лк.15:18-19).

       Жалкий вид и слезное раскаяние родного сына растрогали отца. Он тотчас повелел принести для него лучшие одежды, надеть перстень на руку и созвать гостей на праздничный пир. Понятны чувства, переполнявшие его сердце: ведь его сын «был мертв и ожил, пропадал и нашелся» (Лк.15:32).

       Проводя пустопорожнюю жизнь, не стоит забывать о готовности Господа принять в объятия каждого, кто с покаянием возвращается к Нему. Но для нас лучше было бы никогда и не оставлять Вселюбящего Отца!.. В истории немало событий и потрясений, причина которых – апостасия –  отпадение от Бога, утрата веры в Него.

     Великая французская революция 1789 года, глумясь над верой, сжигая на кострах священные книги, пыталась возвести «вавилонскую башню» свободы, равенства, братства. Провозглашенные в декларациях и речах ораторов, высокопарные обещания вскоре были залиты кровью гильотин.

      Современная цивилизация, выхолощенная всеобщим безбожием, сделала ставку на благо прогресса и либеральные свободы. Навязчиво насаждается эгодемонизм –  независимость человека от Бога, совести и долга. Атеистическая идеологема не разрешила планетарных проблем, а лишь многократно усугубила их. Незатихающие войны, политические перевороты, удушье экологического кризиса, нарастающий вал преступности, наркомании, алкоголизма — все это зловеще присутствует в мире. Вокруг неисчислимое множество искалеченных жизней, похожих, как две капли воды, на мытарства блудного сына.

       Хочется, чтобы каждый одумался, пришел в себя и однажды вспомнил, что Господь не переставая ждет и по-прежнему любит заблудших детей Своих.

    Он не хочет, чтобы мы, застигнутые пришествием в нераскаянности сердца, услышали Его горестные слова: «Узами человеческими влек Я вас, узами любви…» (Ос.11:4).

 

Блудный сын

Ужели, перешедши реки,
Завижу я мой отчий дом
И упаду, как отрок некий,
Повергнут скорбью и стыдом!

Я уходил, исполнен веры,
Как лучник опытный на лов,
Мне снились тирские гетеры
И сонм сидонских мудрецов.

И вот, чтоб грезилось, все было:
Я видел все, всего достиг.
И сердце жгучих ласк вкусило,
И ум речей, мудрее книг.

Но, расточив свои богатства
И кубки всех отрав испив,
Как вор, свершивший святотатство,
Бежал я в мир лесов и нив,

Я одиночество, как благо,
Приветствовал в ночной тиши,
И трав серебряная влага
Была бальзамом для души.

И вдруг таким недостижимым
Представился мне дом родной,
С его всходящим тихо дымом
Над высыхающей рекой!

Где в годы ласкового детства
Святыней чувств владел и я, –
Мной расточенное наследство
На ярком пире бытия!

О, если б было вновь возможно
На мир лицом к лицу взглянуть
И безраздумно, бестревожно
В мгновеньях жизни потонуть!

                                   В.Я. Брюсов

 

***

Я посох мой доверил Богу

И не гадаю ни о чем.
Пусть выбирает Сам дорогу,
Какой меня ведет в Свой дом.

А где тот дом – от всех сокрыто;
Далече ль он – утаено.
Что в нем оставил я – забыто,
Но будет вновь обретено,

Когда, от чар земных излечен,
Я повернусь туда лицом,
Где – знает сердце – буду встречен
Меня дождавшимся Отцом.

                                В.И. Иванов

 

***

Из  письма от 20 января 1971

Дубравлаг

 

Рит, бедная моя плакса!

В последние две недели отсидки в БУРе во мне произошел некий внутренний слом, повернувший меня к светлодушию и иноческой тихости. Кажется никчемным недавнее бунтарское противление, на душу нисходит раздумчивость, от суетности потянуло к вечным истинам. Похоже на то, как реставратор, послойно расчищая старую икону, постепенно, по сантиметру, раскрывает красочную палитру изначального лика. Чувствую, помягчал я как-то...

Ты упрекаешь, что не жалею я тебя. Но такое можно сказать лишь с обиды. Сама знаешь – дороже тебя нет человека. Ты для меня всегда была светом и доныне осталась родной и лучезарной. Мне ли не жалеть тебя, горемычную мою?.. О многом из того, что полыхает в душе и вокруг меня, ты не ведаешь, потому что в письмах я многого не могу сказать тебе.

 

 

***

                                               Мой уголок

Помимо прочего, одна из тягот лагерной жизни – невозможность побыть одному, уединиться. Все 24 часа в сутки ты на людях, и так изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год. Но, как говорится, «живая душа калачика просит». Потому-то некоторые из лагерников имеют свою тропку, свой уголок за бараком, где можно если не укрыться, то хотя бы удалиться от людской стесненности. Семнадцатая зона считалась отнюдь не маленькой, барачные секции густо набиты. Зэки спали на двухярусных койках. Приставленные «пара к паре», они составляли «четверики», а еще их называли «вагонки». Получалось, что люди, спавшие как внизу, так и наверху, по сути, спали по двое, хотя каждый на своем ложе. Чтобы в положении лицом к лицу не смотреть и не дышать друг на друга, между койками на ночь натягивали матерчатую занавеску. Счастливчиками оказывались те из зэков, чьи койки стояли крайними от стены. Благодаря этому проход между стеной и кроватью становился своего рода укромным  уголком. Его обладатель, сидя спиной к пространству барака, оставался «сам на сам» в своем углу. Такое место я заполучил по счастью в июле семьдесят первого, когда из зоны отправили большой этап, и оттого народу в ней изрядно поубавилось. Возвращаясь в конце дня с рабочей зоны в жилую, я знал, что меня ожидает обжитое уединенное местечко. В изголовье глаз блазнила иллюстрация И.Шишкина «Рожь», а в тумбочке вместе с карамельками, повидлом и маргарином ждала вожделенная баночка с растворимым кофе. Умывшись и переодевшись в чистое, предвкушая удовольствие, я приступал к кофейной церемонии. Сыпанув в кружку полную с горкой чайную ложку, отправлялся к бачку с кипятком. Обратно не шел, а шествовал, вдыхая запах, так напоминавший домашние запахи на воле. Целых полчаса до начала проверки можно было побаловаться кофейком, неспешно прихлебывая и откусывая по маленькому кусочку от карамельки. Изнутри медленно, как вода в половодье, поднималось настроение приятства и покоя. После ужина, если приходил кто-то из друзей, можно было доверительно вполголоса поговорить, обсудить свежие журналы, но на этот раз уже за чаем. Местечко мне нравилось и тем, что, принимаясь за письмо, не надо было скрывать выражения лица и набегавших слез.

Зимой того года я работал на «швейке» во вторую смену с 4 часов вечера до 12 ночи. Стремясь побольше быть на воздухе, взял за обыкновение читать книги во время прогулки. Присмотрел за баней расчищенную от снега полосу отмостки. Перелистывая страницы, часа по 2 вышагивал туда-сюда с книжкой в руках, изредка останавливаясь, чтобы обдумать прочитанное. Мягкий снежок, иней на «запретке», молчаливый лес поодаль и ни души поблизости. В сильные холода, когда на двор носа не покажешь, сразу после отбоя, при погашенном свете, я коленопреклоненно молился перед иконкой в своем закутке. С лагерных лет дорожу всякой возможностью уединиться, послушать тишину и узреть присутствие красоты и смысла во всем, что округ меня.

 

 

                                                   Дорога к дому

15 марта утром, в половине девятого, за мной один за другим лязгнули запоры вахты. Душой и подошвами сапог я ощутил новое небо и новую землю обретенной свободы. От поселка Озерное до родительского дома, если брать по прямой, было всего-то 70-80 км. Мой отец горько шутил: «Олег, до тебя ведь рукой подать. Мы с матерью по ветру с тобой разговариваем…» На станции Явас прикупил для Алены кое-каких гостинцев. Малышка моя в ту зиму гостевала в деревне у стариков. Высматривая для нее что-нибудь из сладенького, все время видел себя как бы со стороны. Происходящее было так необычно, что не верилось, будто все это совершается со мной. До меня никак не доходило, что уже сегодня вечером моя маленькая растрепа будет сидеть у меня на коленях, а я стану гладить ее густющие детски-пахучие волосы.

Выйдя на автотрассу, остановил новенький самосвал, забрался в теплую кабину, и час кряду общался с разговорчивым седеющим водителем. По моему виду он сразу понял, откуда я. Слушая невеселый рассказ о моих злоключениях, он преисполнился сочувствием и оставил на прощание свой рязанский телефон. Когда подъехали к Шацку, родному мне городку, я замолчал, растроганно всматриваясь в улицы и дома, памятные с раннего детства. В последние месяцы, мне часто снился один и тот же сон: будто я наконец-то освободился и добираюсь до дому. И как бывает в сновидении, с крыльями за спиной, радостный шагаю по знакомой улице Шацка, мимо «Детского мира», почты, старой церкви бурого кирпича до автостанции, что на верху Соборной горы. Оттуда, как на ладони видна Казачья Слобода с огородами, палисадниками, где веками жили мои предки по отцу. Но всякий раз просыпаясь, огорчался, что то был всего лишь сон. Со временем, даже не проснувшись, вдруг сознавал, что ничего такого, на самом деле нет и, очнувшись, я увижу себя среди ночи на барачной койке.

Водитель высаживает меня на перекрестке, у кафе «Казачок»: ему направо в Рязань, а мне дальше до места. Не верилось, все они: мама, отец, Алёнка, всего лишь в 20 км, и уж никак не ждут меня. День был на исходе, автобус к нам в Лесную Поляну ушел часом раньше. Остается одно – ловить попутную машину. Солнце, мартовское, желанное еще не зашло. За день своим теплом оно обласкало все, что можно. Повсюду чувствуется дух весны и покой сельщины. Внутри распирает от непреходящей радости, будто я на земле обетованной. Не могу надышаться, насмотреться… И надо же, как бальзам на душу, в домике напротив распахивается дверь бело-голубой крашеной терраски. Лохматый парень в спортивных штанах и тапочках кричит через дорогу: «Колян, ну чё, идем нынче на танцы в ДК? Моя Ларка слово дала, что приведет для тебя свою подругу из Ямской Слободы, – познакомиться. Помнишь, ту, рыжую, что тебе в прошлую субботу глянулась?» Слушаю, и слезы душат: такое все родное, наше, русское. Вижу, в мою сторону свернула грузовая. С надеждой машу перед ней рукой, – останавливается. «Друже, до Лесной Поляны, подбросишь?» В кабине двое, тот, что за рулем, простодушно, как бы извиняясь, поясняет: «Тут такое дело, браток, я после «Луча» на Садовое сверну, километр до вашего поворота не доеду. Если не боишься, можешь лесом через запруду к себе выйти». Усаживаюсь в тесную кабину с рюкзаком на коленях: вот она, дорога к дому. Кажется, не еду по ней, а колобком качусь. Через полчаса ступаю сапогами по зернисто-рыхлому снегу в сторону темнеющего леса. Надо же отсюда совсем недалеко дедушкина усадьба, Сенино болото, осины, под которыми стояли ульи пасеки. Мальчишкой были исхожены все здешние стежки-дорожки, лесные уголки. Словно по мановению волшебной палочки со мной, случилось то, о чем вчера мог только мечтать. Смеркалось, но в лесу от снегоподножий дорогу хорошо видно. Дубы вдоль нее не просто стоят, они приветно высятся, встречая блудного сына. Вот она – плотина Малкова пруда – любимое место мальчишеских купаний, катаний на коньках и головокружительных съездов на санках с ее крутизны. Дальше надо было пройти безлюдной улицей до нашего оврага, с дубами и зарослями черемухи. На другой стороне его одним рядом деревянных домов вытянулась родная улица. Сладостное нетерпение сердца: скорее, чуть-чуть осталось… и я в раю! Заставляю себя остановиться и, слушая захолонувшее сердце, шепчу: «Господи, благодарение Тебе! Я у себя, дома…» Уже не во сне, а наяву вижу его оконца, светящиеся через ветки сада. Знакомая калитка с накинутым резиновым кольцом вместо крючка, отцовский омшаник под дубами.

Утром, сойдя с затертых ступеней вахты, я сделал первые шаги, ведущие сюда. Осталось пройти последние – их, к счастью, совсем немного. Останавливаюсь как перед иконой у незадернутого окна горницы … Сквозь слезы вижу отца в теплых кальсонах, сидящего с газетой на своей лежанке у печки. Возле его ног, сидя на полу, во что-то играется она, ненаглядная дочура, моя кровиночка… А мама, видно, на кухне – там тоже горит свет. Сколько-то времени стою, плачу, не отрываясь, смотрю на них, чтобы до конца дней запрятать в душу незабвенные переживания того мартовского дня. Медленно, не чувствуя ног, поднимаюсь по ступенькам крыльца, останавливаюсь, глажу ладонью знакомую филенчатую дверь. Сняв шапку, трижды перекрестившись, стучусь… «Слава тебе, Господи, за все!..»

 

                                 Глава из книги Олега Сенина "Благодати светое крыло"