Присутствие Бунина в моей жизни

К 145-летию Мастера

***

…Не дают покоя бунинские «Темные аллеи». Они восторгают и мучают сознанием, что для меня, бездаря, немыслимо изобразить даже отдаленно схожее с письменами Мастера. Бунин… Мэтр и учитель. Одно имя его зажигает во мне ощущение родства в трепетном, фибральном осязании мира, в неутоленном чувстве любви к нему. Язык Бунина подобен росписи золота по черни на чашах из богатых скифских кладов. Написанное им дивно, исконно, точно, – оно  волнует, помнится.

Представь, его как писателя открыла мне именно ты. В один из прилетов в МГУ я увидел у тебя на столе раскрытую книгу в темно-коричневом переплете. От тебя узнал о недавно вышедшем девятитомном собрании сочинений последнего русского классика. Появилось оно благодаря Твардовскому, с его вступительной статьей и замечательными примечаниями Олега Михайлова. За годы совдепии оно явилось самым полным изданием. Помню, в тот же вечер мы читали вслух рассказ «Новый год» и нашли много похожего на переживаемое нами.

Недавно открыл наугад «Лику» и долго не мог оторваться. Казалось, что перечитывал мною самим о нас написанное. Хотелось плакать от светлой зависти и сознания бессилия, сказать так верно и красиво. Как благодарен я ему за способность облекать в слово невыразимую тайну любовного чувства, которое животворит и увековечивает все сущее. Лирическая проза Бунина мне видится высшей степенью писательского мастерства! Читая «Лику», не мог отделить ее от тебя. Ронял голову на книгу и видел твои, забрызганные дождем косы, болоневый плащик и милый пришептывающий выговор…

(Из письма от 7 декабря 1970 г.  Озерное)

 

                                                        ***

…Нашей общей любовью и темой для разговоров был Бунин. В его цикле «Темные аллеи», в каждом из влекуще прекрасных женских образов я находил для себя косвенное и радостно узнаваемое сходство с ней, моей Ликой. Пользуясь этим интимно-лирическим мостиком, я облегчал свою душу, говоря о глубоко запрятанных во мне переживаниях.

Помню зимний вечер. Недавний снегопад приятно для глаза преобразил зону. Фонари вдоль «запретки» и на столбах внутри смотрелись как новогодние. Полчаса назад я вернулся с четырехчасового свидания с Ритой. Состояние было такое, когда приходится, кривясь от боли, отдирать присохший к ране бинт. Душа моя пребывала там, с ней.  На пальцах рук запах ее духов, на лице горели поспешные прощальные поцелуи. И голос, ее голос: «Алька, не бери в голову ничего дурного… Мы повидались, многое обговорили и поняли, что между нами все остается по-прежнему… Будь спокоен…» Нахожу Эдика в бараке, и мы идем гулять. Внутри незатихающая боль и опьянение от упоительной, но исчезнувшей яви. Мы взобрались на второй этаж недостроенной столовой и остановились у незастекленного окна. Под темным небом все белым бело, мягкий свет фонарей. И где-то совсем рядом осталась в поселке до утра она, такая же, как я, одинокая и подавленная. Как ребенок плачется о потерянной игрушке, так и я в тот вечер изливал душу своему другу. Он отвечал мне молчаливым пониманием. Возникало сознание общности нашей судьбы, возвышенности дружбы. В тот снежно-оттепельный час, стоя у оконного проема, мне каким-то шестым чувством открылось, что она в эти минуты здесь, с нами. Нас троих объединял железный обруч общего для нас хождения по мукам…

 

(фрагмент главы «Эдик Хямяляйнен»  из книги «Горюша моя ясная»)