Новый отклик из Рязани на книгу «Горюша моя ясная».

 

          Уважаемый Олег Михайлович! Случайно мне попала в руки Ваша книга "Горюша моя ясная ". Ее приобрела в конце минувшего года на встрече с Вами в Рязани в библиотеке им. Горького моя подруга - преподаватель пед. университета. Прочитала сама и предложила мне. Там, на одной из страниц, я увидела Ваш адрес и обращение к читателям поделиться впечатлением о прочитанном. Сегодня я с удовольствием пишу Вам, потому что Ваша книга не может никого оставить равнодушным, особенно тех, кто так или иначе связан с Рязанью.

 

          Да и тематика книги особенная - о жизни и любви за колючей проволокой. Хотя я бы все-таки поставила здесь акцент на втором слове. Каждая страница книги пропитана Любовью (пишу с большой буквы). Любовью к женщине, дочурке, родителям, городу и просто к жизни, несмотря на все невыразимые страдания, боль и тоску, которую Вы сами пережили и заставляете прочувствовать, что называется кожей, своих читателей. Поэтому для меня Любовь в Вашем произведении заслонила все остальное. Особое спасибо за рязанские и солотчинские строки, за весенние и летние дожди, ощущение запахов улиц, асфальта, зелени, за пронзительное чувство того времени - самого дорогого, потому что там осталась молодость. Я очень хорошо помню наш город и Солотчу конца 60-70-х годов. Я заканчивала школу как раз в те годы и начала учиться в Педагогическом институте на факультете истории и английского языка. Ваши любимые улицы, скверик на Радищева, городской парк, улица Свободы остаются любимыми для многих сотен моих земляков и для меня тоже. Как вы правильно пишете, там какая-то необъяснимая связь с прошлым, с нашими предками, а значит с вечным и значимым. Я пишу об этом от души, потому что много лет испытывала невероятную ностальгию по Рязани, уехав по семейным обстоятельствам на 28 лет в Архангельск. Какая же это была для меня мука - отрываться от своей земли… Пять лет как я снова привыкаю к своей рязанской жизни. И ваша книга явилась мне в помощь. Спасибо Вам за это…             Лариса Леонова

 

Для Ларисы и моих читателей размещаю два отрывка из упомянутой книги.

 

Из письма от 23 мая 1972 г.

Саранск, изолятор КГБ

          …Череда времен года едва ли не единственное зримое разнообразие в условиях зоны. Снова наступит и пройдет короткое лето средней полосы, одарит новыми запахами и красками. В далеке от тебя сладко будет вспоминать дни, залитые прощальным светом августа, видеть наш город, где над земным золотом садов высится и сверкает небесное благородство куполов. Помню, летела паутина, остывали к вечеру кремневые кирпичи собора. День назад ты уехала в Москву, торопясь к началу учебного года. Один, прощаясь с Рязанью, я приходил в кремль и подолгу стоял на высоком парапете архиерейского дома. Внизу от подножия крепостной насыпи, сразу за обмелевшим Трубежем, стлались выкошенные окские луга, с редкими копнами на них. И казались бы они бескрайними, похожими на даль Дикого поля, если бы за плавной Окой не темнел державной полосой Луковский бор. Он напоминал о близких мещерских лесах, где в старое время рязанцы рубили засеки от татарской конницы. Среди могучих сосен замерли на века крепостные стены и церкви Солотчинского монастыря. Смотрел, думал, и на глазах выступали слезы от горделивой причастности к былинной, мужественной древности. Когда-то из щелей бойниц с коротким стуком тетивы вылетали певучие стрелы. Толпы визжащих татар носились на вертких лошадях под его стенами.

          Через триста лет там падал крупный, слепой дождь, мочил сухую хвою и завитки твоих расплетающихся кос. Мне хотелось понести тебя на руках, но ты, смеясь, не давалась. Никогда в жизни не будет ничего лучше того дождя и нашей умопомрачительной слиянности...

 

Арест. Прощание с Рязанью.

          Непосредственно в день ареста, 8 августа, меня снова ожидал «сюрприз». Это была пятница. Рита с малышкой Аленкой (ей исполнился год и четыре месяца) гостили у моих родителей в деревне Желудево в 90 километрах от Рязани. В тот день после работы я намеревался ехать к ним. В моем портфеле, помимо гостинца внучке от бабушки, находился черновик незаконченной работы «Механизм лжи», где я анализировал пропагандистские методы воздействия партийно-идеологической машины на массовое сознание. Войдя утром в приемную, я услышал из приоткрытой двери соседнего кабинета голос помощника прокурора Ивана Федоровича. Занятый разговором, он, по всей видимости, не заметил моего появления. По отдельным фразам стало понятно, что речь шла обо мне. Через минуту, положив трубку, Иван Федорович, несколько встревоженный, вошел ко мне. Это был очень скромный, интеллигентный, располагающий к себе человек. Не скрывая озабоченности, он сказал: «Олег Михайлович, нас с Вами вызывают на третий этаж, к прокурору области. Дубцов интересовался, сколько уголовных дел находится у Вас в производстве и справляетесь ли Вы с работой. По всей видимости, руководство намеревается отправить Вас, как самого молодого работника, на время уборочной кампании с агитационно-лекторскими выступлениями».

          В кабинете Дубцова присутствовали два его заместителя и начальник отдела кадров Огородников. Внутренняя напряженность соседствовала во мне с сознанием обреченности. Разговор был недолгим. Дубцов, не глядя в глаза, деловито и внушительно произнес: «Олег Михайлович, мы получили из прокуратуры РСФСР предписание о сокращении численности прокурорско-следственного аппарата. Поскольку Вы недавно работаете у нас, то, посоветовавшись, мы остановили свой выбор на Вас. Понимаю, как неприятно слышать подобное известие. Но со своей стороны заверяю, что в самое ближайшее время мы позаботимся о Вашем трудоустройстве». Последняя его фраза была поистине рекущей: через полгода приговор саратовского областного суда определил место и срок моего многолетнего лагерного «стажа».

          В первое мгновение явственно понимал только одно: меня увольняют из прокуратуры, и я тем самым лишаюсь должности и интересной работы. Поэтому слова прокурора стали для меня ударом. Да, у меня было предчувствие скорого ареста, но в тот момент, по причине какой-то внутренней глухоты, мне и в голову не приходило, что до этого рокового события остаются даже не часы, а минуты. После слов прокурора я резко и напористо заявил: «Мне известна истинная подоплека моего сокращения. Дело в том, что во время учебы в юридическом институте я по неосторожности и недомыслию оказался причастным к делу по одной антисоветской работе. По этому поводу мной было написано подробное объяснение в саратовском управлении КГБ. Однако, как вижу, там не поверили в мою непричастность и идеологическую благонадежность. Не сомневаюсь, что именно это обстоятельство явилось причиной моего увольнения из органов прокуратуры». Дубцов возразил: «Мы ничего не знаем о Ваших отношениях с органами госбезопасности. Вынося решение о сокращении, мы руководствовались соображениями иного рода». «В таком случае, - решительно заявил я, - мне остается лично обратиться в КГБ». «Что ж, это Ваше дело», – ответил прокурор.

          В кабинет я возвратился потрясенный и потерянный, меня даже подташнивало. В голове стучала одна лихорадочная и беспомощная мысль: «Что делать… Что мне теперь делать?» Вспоминаю про тетрадку с рукописью, и сразу пронизывает беспокойство: надо немедленно ее спрятать, либо уничтожить… Но где и как? Первое, что приходит в голову, - сжечь. Думаю, что лучше всего это сделать в туалете, но когда захожу туда, то понимаю, ничего не получится, будет много дыма, заметят… Возвращаюсь и в некой полупрострации машинально ставлю портфель с рукописью в сейф. И только закрыв его на ключ, смутно понимаю: не то я сделал. Несколько минут сижу в оцепенении за столом. За окном привычная стена высокого кирпичного забора. От взгляда на нее что-то тогда во мне содрогнулось. Внутренняя подавленность такая, что ничего не идет в голову, не могу решиться, куда идти, к кому и зачем. Всего ближе сердцу мысль: уеду домой, в Желудево. Там Рита, Алена, родители. Но с чем я явлюсь туда? Каково им будет узнать о случившемся...

           Выхожу из прокуратуры и, не отдавая себе отчета, привычно иду к улице Ленина. Пасмурный августовский денек: прохладно, тихо, грустно - моя любимая погода. Дохожу до перекрестка и поворачиваю в сторону центра. Медленно, весь уйдя в себя, бреду вдоль чугунной ограды городского парка, мимо памятника Павлову до улицы Свободы. Знакомый, дорогой мне уголок города!.. Слева наш с Ритой старый сквер с памятным пнем и скамьей возле него; направо, если идти вниз по улице, здание пединститута. В его дворике сейчас царственно высится огромный дуб. Четыре года назад, без ума влюбленный, я швырял в него снежки из первого октябрьского снега, а она стояла за парапетом высокого крыльца флигеля и звала меня обратно, в тепло читального зала, где на одном из столиков нас дожидались книжки и конспекты.

           Некоторое время стою в нерешительности, думаю: «Что, если пойти вниз до Затинной к торговому городку, сесть на автобус и уехать, скрыться в милой мне Солотче?… Пройти нашей тропой вглубь бора до молодого ельника, а там броситься навзничь на прошлогоднюю хвою и разрыдаться… Но почему-то ступаю с тротуара на асфальт дороги и иду…прямо, к «серому дому». Пройдя белостенную музыкалку, замедляю шаг у красивого рустованного фасада старой городской Думы, где я впервые солнечным октябрьским днем увидел ее, звездочку мою. Далее на пути каменное в трещинах крыльцо заочной школы, в ее стенах я за год одолел три класса и в итоге заполучил аттестат, необходимый для поступления в юридический. Через дорогу напротив – скругленный угол сельхозинститута, бывшей губернской гимназии с мемориальной доской на нем. Гуляя вечерами по окрестным улочкам, мы с  ней останавливались там, и я, взобравшись на каменный цоколь ограды, смешил ее своим словоплетством и декламировал стихи. А вот и мост со ступенями вниз, по которым она любила сбегать непременно впереди меня, в своем светлом, с кленовыми листами платье. До перекрестка с «Подбелкой» оставалось только здание Госбанка. Куда же я направлялся?.. В те минуты, как и теперь, не могу себе ответить на этот вопрос. Предчувствие беды провело меня прощальным путем по родному городу, закончившись у входных дверей управления КГБ. Поравнявшись с банком, я увидел, как от металлического ограждения тротуара отделились и двинулись мне навстречу двое мужчин, оба в серых костюмах и при галстуках. Подойдя, один из них негромко, но твердо спросил: «Вы Олег Михайлович Сенин?»

– Он самый, – ответствовал я. 

– Мы из Комитета госбезопасности. Пожалуйста, пройдемте с нами.

– Именно к Вам я и направляюсь.

– Ну и отлично, – сдержанно улыбнулись оба разом.

          Мы перешли улицу, но прежде чем войти в парадную дверь управления, я задержался и оглянулся назад. Сам не знаю, что я хотел тогда увидеть, запомнить, запечатлеть… Сопровождающие мгновенно напряглись: «В чем дело?» Что я мог им ответить? За моей спиной оставались 22 года, которые теперь будут называться «жизнью на воле». (Из книги Олега Сенина «Горюша моя ясная»)