… Рит, единственная моя, пишу эти строчки и вижу, как ты нетерпеливыми пальцами развертываешь листки письма. Слезинки набегают тебе на глаза, когда ты слышишь надрывное звучание моих слов. Отныне они на годы должны заменить живой голос твоего Альки. Вопреки всему, в кромешности разлуки я все же пытаюсь успокоить мою милую плаксу, осыпая ее поцелуями. Пройдут долгие горькие месяцы, а может быть и годы, и твой Сенин снова будет рядом, такой же дурашливый и любвеобильный… Ну вот видишь, соплюша, ты уже не «плакиишь» и, чуть улыбаясь, смахиваешь слезки. Так важно сознавать, что есть ты, Алена, наше. Что бы ни обрушилось на нас, до тех пор, пока ты, заплаканная, светишься во мне, – даже среди холода и отчуждения я буду находить на проталинах души мартовские подснежники надежды. Постоянно обращаю к тебе слова, жаркие, как слова молитвы, и целую во сне твои длинные пальцы. Рит, невозможность общения, немота уст, но не сердца, подвигает меня на стихотворство. 

(Из письма от 19 сентября 1969 г. Рязань, следственный изолятор).

***

Журавлю перебили крыло.

Кареглазый, худой, неповинный,

Он с тоскою смотрел, как несло

Сине небо его половину,

Как владел властелин окоем

Ее тонко очерченным телом,

А она беспокойно смотрела

В пустоту, где летели вдвоем.

Вот и я в казематах темницы

Без тебя, без покоя и власти,

Лбом к виску твоему прислониться

Здесь почел бы за высшее счастье.

А в осенних туманах земли

Как в безлунном саду хризантема,

Одиноко, печально и немо

Дрогнешь ты в ожиданьи зари.

 

                                                           ***

... В лагерной жизни, помимо всех тягот заключения, самым страшным, безнадежно непреодолимым было чувство неотвратимости определенного приговором срока наказания. Сейчас невозможно выразить ту душевную жуть, которая подступала всякий раз после сигнала подъема. В осенние сутемки или летнюю рассветную явь обреченно и тягостно душила мысль: «И так будет еще три тысячи утр...»

Когда мордовское зарешеченное инобытие осталось позади, душу стали тяготить навязчивые сны. В их неотразимой подлинности снова и снова я должен был начинать свой девятилетний срок с сознанием роковой его неотвратимости. Однажды в изматывающей одноликости снов о зоне, вдруг пришло совершенно чуждое мне по жизни, но прожигающее душу видение… Проснувшись, я тут же без помарки написал строки, отчасти выразившие полубредовую картину. В ней, как ангелы на иконе, запечатлены две женщины, Мама и Рита, как никто ощутившие на себе тяготы моего срока.

 

***

Опять во сне мерещится облава,

Опять мне жутко, я вжимаюсь в стену,

Мне ходу нет ни прямо, ни направо, -

Рывком на левой я вскрываю вену...

 

Стена шатнулась, спину отпуская,

В глазах крестами огненными метит,

Я в темный погреб тихо оползаю,

И Мама милая фонариком мне светит.

 

Закрыто дело – я за все ответил!

А то, что будет, пусть придет с повинной

К той Женщине, чей льноволосый пепел

Усыпал путь мне в райскую долину.