Книга Олега Сенина «Горюша моя ясная…» — это не только и не столько книга о высокой земной любви, сколько книга о вечной любви Божьей, нечаянно настигшей главного героя в совершенно непредсказуемых жизненных обстоятельствах. Уже подзаголовок книги подсказывает об этом читателю: «Любовь и вера из-за решетки». То есть для автора это еще одно открытие, открытие другого измерения любви, которое не менее значимо, не менее судьбоносно, чем первое, поскольку земное чувство есть лишь частичка универсальной Божественной любви. Но к этому нужно было еще прийти двадцатитрехлетнему «следователю прокуратуры», возмечтавшему в свои юные годы о новой России. Более того, возможно, это никогда и не открылось бы молодому диссиденту-революционеру, если бы он вдруг промыслительно не стал, как объявлено было на суде, «опасным государственным преступником», пережившем в Дубравлаге страшное одиночество, жуткое отчаяние, мучительное ощущение потерянности и метафизической пустоты. Мне думается, что этот лапидарный пересказ первой части фабулы, легшей в основу «Горюши…» и ставшей матрицей сложившейся книги, не нуждается в подробном изложении и пояснениях, поскольку и в «Предисловии», и в первой небольшой главе с названием «Арест» конспективно говорится о главном: о случившейся в жизни автора драме, по сути, тяжкой беде: «С августа 1969 года, — цитирую арестанта, — по март 1974 за организованную антисоветскую деятельность я отбывал наказание в лагерях для особо опасных государственных преступников. Лагпункты числом около 10 находились в Мордовии и были объединены общим названием „Дубровлаг“. На момент ареста я работал следователем прокуратуры Советского района г. Рязани, был женат. Моей дочурке Аленке к тому времени не исполнилось и полтора годика… Чувство любви к ним, к родителям, всем, кто мне был дорог, стало для меня истинным спасением в годы заключения…» Из этих авторских слов читателю становится понятна уже вся фабула и логика композиции «Горюши…» и, так сказать, структура текста. Книга начинается с небольших, предельно конспективных биографических подробностей, а затем представлена переписка, точнее, письма и стихи автора к своей возлюбленной Рите. Замысел, на мой взгляд, замечательный, поскольку для Сенина, похоже, была важна не сама по себе сухая, линейная автобиография, а жизнь души, исполненная не только всяческих мечт, надежд и очарований, но и каждодневных тревог, каверзных переживаний, инфернальных смут. Отсюда определяющая особенность книги — философичность и исповедальность, ведь автор в одном из писем Рите подчеркивает: «…я исповедую перед тобой (разумеется, теперь и перед нами) мятежный мир своей души». Погружаясь в книгу, я вдруг поймал себя на мысли, что незатейливая и, в то же время органичная форма книги напомнила мне композицию «Новой жизни» Данте, которая построена примерно в этой же логике: стихи к возлюбленной Беатриче обрамлены у флорентийца прозой, текстами, комментариями, поясняющими суть посвященных ей стихов. Однако главное, что объединяет обе книги — великая, вечная тема: ЛЮБОВЬ! И там и тут представлена Личность, всецело охваченная, плененная этим неодолимым, высоким чувством, — личность как доминанта, личность как тайна. На мой взгляд, именно в этой многомерности личности автора «Горюши», многосоставности его чувства, и всё очарование книги, поскольку на ее страницах, так или иначе, читатель вовлекается в этот захватывающий мир, который не отпускает, а влечет и влечет, пока не шагнешь дальше, глубже, в саму бездну души и духа и не разгадаешь-таки эту тайну… «Горюша моя ясная! — цитируем отрывок из письма к Рите. — За два месяца отсидки в БУРе ты почти ничего не получала от меня. И без того одна-одинешенька, а тут еще и без писем… В оправдание ничего не остается сказать, кроме как: „Каюсь, каюсь, каюсь…“ Обреченный на разлуку, я закрыт надолго и накрепко, живу Небом и тобой. Влечение к тебе, перемноженное на импульсивность, ранимость души у твоего острожника проявляется в чувстве рыцарского преклонения. Говоря проще, донна моя, мне без тебя здесь не выжить… Мне просто не терпится сейчас, в эту минуту, в пасмурный снежный день конца декабря прокричать, что я обожаю тебя!..» А вот еще примечательный отрывок: <…> «Слава Богу, что у меня есть ты — любящая, неизменно помнящая. А ты знай, что есть губы, с которых не сходит твое имя. В нашем удивительном прошлом, как в куске хрусталя, навеки хранимо чарующее полнолуние твоих глаз… Помни, печальница моя, что через завалы лет я буду пробиваться к тебе, чтобы поцелуями вернуть к жизни мою спящую царевну. Как сладок мед твой, как упоительна небесная манна твоего присутствия, возможность видеть, прикасаться и обмирать, любить единожды и вечно. Мученица моя светлоликая, обреченная питаться крохами, но блаженная в своей жертвенной любви. Знала бы, какую всерадостную зарю зажгла ты там, где до сих пор светлели лишь сполохи предчувствий твоего явления. Пусть тебя греет мысль, что с утратой многого ты не лишилась моей любви, безудержной и славословящей. Во мне не сомневайся, в камере, под замком, — я тот же, по-прежнему растроганно отзываюсь на все, что как-то напоминает о тебе!..» Безусловно, так любить и так выражать свои чувства умеют немногие. Тем паче ценна «Горюша…» сегодня, — книга, которая стоит особняком в буйно-штормовом море современной мещански-раблезианской беллетристики и бульварной литературы, порой безыдейной, всеядной и насквозь пошлой.